Инженер Зубцов спал и видел сон. В этом сне раз и навсегда разрешалась транспортная проблема города N. Чадящие автобусы и неуклюжие троллейбусы сменялись предвестниками светлого будущего — большими и малыми левитирующими поездами на магнитной подушке, маглевами. Первый низкоскоростной состав начинал деловито кружить по окраинам города. Будто кисточка в руках всемогущего волшебника, поезд, проходя вдоль серых пустырей и косых переулков, превращал их в яркие сады и широкие бульвары. Птицы начинали петь, а прохожие кидали в воздух шляпы и радостно приветствовали новый транспорт и Зубцова, который, высунувшись из головного вагона, восторженно махал им в ответ. Аэродинамичные вариации новых поездов высокоскоростными ласточками уносились от центра в сторону моря. Там ленивые волны играли золотом под солнечными лучами, а запах сосен врывался в открытые двери вагонов. Жизнь была правильной и упоительной! И только чей-то отдалённый возглас: «Федя, ты куда тару дел, ёкараный?» — диссонансом врывался в идеальную картину.
Открыв глаза, Зубцов обнаружил себя там же, где он находил себя каждое утро, — на смятой постели в съёмной однушке. Под окнами кто-то ожесточённо спорил. Речь шла о бутылках и о нравственной нечистоплотности какого-то Феди. Судя по интонациям и лексическому подбору, дело принимало нешуточный оборот. «Чтоб тебя», — пробормотал Зубцов и сел в постели. Взор его упёрся в старый плакат, приколотый к стене. На плакате изображалось торжественное открытие первой линии высокоскоростных поездов «Синкансэн» в Японии в 1964 году. Перед белым, тогда ещё тупым носом поезда серии 0 стоял главный инженер Хидэо Сима в чёрном костюме и чёрной шляпе. Правее был приколот плакат поменьше, на котором мускулистый советский рабочий, твёрдо заглядывая в глаза Зубцову, призывал его беречь рабочую минуту. Под взглядом рабочего инженер вспомнил, что сегодня большой день, отбросил одеяло и пошёл умываться. Из открытого окна спальни вслед ему смотрело кислое ноябрьское утро.
— Здравствуйте, Виктор Михайлович, постойте! — донеслось из конца коридора Института транспорта и связи. Лицо Зубцова прояснилось.
— Здравствуйте, Маша. Ну, как, получилось?
Младшая научная сотрудница Мария Яковлева держала в руках чёрную пластиковую папку.
— Посчитанный концепт для первой линии! — с гордостью в голосе заявила Маша. — Мы всю ночь не спали.
— Большое спасибо, Маша! Даже не знаю, что бы я без вас делал.
Чистые голубые глаза научной сотрудницы выражали смесь волнения, надежды и чего-то ещё, что особенно волновало инженера. Её вздёрнутый носик казался ещё более вздёрнутым, чем обычно. Маша великолепно разбиралась в электродинамике и была прекрасна. Глядя на неё, Зубцову захотелось быть смелым.
— Всё будет хорошо, Маша, — постарался он сказать как можно увереннее. — Не беспокойтесь.
Затворив за собой тяжёлые дубовые двери, Зубцов оказался в конференц-зале. В помещении пахло старыми книгами и лаком для мебели — этот запах всегда настраивал инженера на особенно торжественный лад. Подняв голову, он медленно прошествовал вдоль стеллажей с пыльными фолиантами к свободному месту за длинным столом. Кое-кого из присутствовавших он знал лично, остальные были ему знакомы по газетам и новостям. Председатель комиссии Кариус, снисходительно приподняв уголки губ в подобие улыбки, приветствовал инженера. Зубцову предстояло биться за финансирование постройки прототипа первого маглева и прокладки испытательной линии. Инженер чувствовал себя римским гладиатором, выходящим на арену, покрытую кровью. Всё ещё чувствуя на себе взгляд Маши, он приготовился сражаться до конца.
— …Итак, приведённые мною аргументы не только демонстрируют целесообразность разворачивания масштабной программы городских и междугородних маглевов, но и её полнейшую необходимость, — победоносно завершил Зубцов свой доклад час спустя.
Он перевёл дыхание. Воображаемая арена рукоплескала победителю, но арена конференц-зала почему-то молчала. Цезарь Кариус о чём-то перешёптывался с заместителем министра транспорта и директором института. Зубцов забеспокоился.
— Спасибо, коллега, — наконец взял слово директор. — Чудесный доклад, чудесный, поздравляю вас. Прототип надо делать, ну, надо, и всё тут! — ударил он по столу пухлой ладошкой.
Кариус и заместитель министра согласно кивали. Зубцов внутренне ликовал.
— Только вот, — директор посмотрел в свои заметки, — вы говорите, испытательная линия потребует прокладки пяти километров железобетонного путевого полотна. Для бюджета это большая нагрузка. А ведь вы могли бы использовать уже имеющееся полотно, а? Для испытательной-то линии.
— Какое полотно? — недоумённо спросил Зубцов.
— Эстакаду магистральной линии, — спокойно ответил директор.
— Чего? — вырвалось у Зубцова.
С минуту он стоял, хлопая глазами и не понимая, то ли его разыгрывают, то ли здесь какое-то чудовищное недопонимание.
Магистральная линия должна была соединить три региональных центра современным железнодорожным сообщением. Проект долго обсуждали и согласовывали, ещё дольше выискивали под него деньги. В конце концов всё было улажено, и закипела нешуточная работа. Столько рвения было приложено к строительству, что о том, что линию через леса тянут не в ту сторону, спохватились только тогда, когда железобетонная эстакада и половина построенного вокзала упёрлись в синие воды озера Орешек. Прорабы долго в недоумении расхаживали по заросшему тростником берегу, не веря в такую оказию.
Потом пошли публикации в СМИ, общественный резонанс и поиск виноватых. Попутно выяснилось, что и бетон использовался не тот, что надо, а куда пошёл тот, что надо, — неизвестно. А после и вовсе обнаружилось, что деньги, рассчитанные на сто километров дороги, непостижимым образом закончились уже через пять. Так вся стройка и встала.
— Но ведь весь смысл испытательной линии в том, что затем она станет частью транспортной сети. А магистральная эстакада никуда не ведёт, — осторожно заметил наконец Зубцов.
— Как это не ведёт? — спросил директор таким тоном, будто инженер сказал что-то неприличное. — Что с вами, Зубцов? Может, вам воды выпить? Вот план, пожалуйста.
Зубцов покорно взял протянутый лист, на котором была изображена изначально предполагавшаяся схема магистральной линии. Он долго смотрел на схему. Сперва — на смело прочерченные прямые линии запланированных путей, потом — на контуры озера Орешек, напоминавшего чернильную кляксу, в которую в действительности заехала железная дорога. Наконец инженер в смятении поднял глаза на членов комиссии.
— Господин Зубцов, — снисходительно взял слово председатель, видя состояние инженера, — поймите, есть большая картина. Вот это вот всё, озеро там какое-то, — он пренебрежительно поморщился, — это всё мелочи, понимаете. Нам нельзя на них отвлекаться. Иначе, как говорится, за деревьями можно леса не разглядеть. Есть план, есть программа, в конце концов. Скажите мне, что важно?
Зубцов не знал, что важно.
— Важно, чтобы крутились колёса, верно? Вам ли, как инженеру, этого не знать?
«Я проектирую бесколёсный транспорт», — автоматически подумал Зубцов. Причём тут колёса?
— На прокладку нового полотна в бюджете средств пока нет, — продолжал председатель, — а вот на первый поезд финансирование получить вполне реально. Так давайте получим разрешение и начнём осваивать бюджет! Тут и заказы на вагоны в «Железовагон»; вот, господин Крехель сегодня с нами, — худой человек с хищными глазами, сидевший за столом, с готовностью закивал, — постройка станций, закупка материалов, контракты меблировщикам, прокладка дополнительных коммуникаций — и сколько всего ещё!
Кариус продолжал развивать свою мысль, а Зубцов ошеломлённо вглядывался в сияющие лица членов комиссии. Чем шире председатель обрисовывал захватывающие перспективы новых заказов, подрядов, грантов и беспроцентных ссуд, тем в более лихорадочное состояние впадали присутствующие. Некоторые даже покрылись испариной от предвкушения будущих прибылей. Что-то невообразимое происходило в зале. Чувствуя, как у него зеленеет в глазах, инженер сгрёб со стола свои чертежи и сметы и бросился вон из комнаты.
Увидев в коридоре его перекошенное лицо, Маша схватилась за сердце.
Вернувшись домой, Зубцов поставил портфель в угол, разулся и сразу лёг в постель.
Измученному инженеру приснился сон.
Зубцов сидел в новом мягком кресле вагона междугороднего маглева, залитого полуденным солнцем. За окном мелькали зелёные леса и поля. Был прекрасный летний день. Зубцов ехал куда-то, где ему должно было быть очень хорошо.
В том же вагоне ехал Хидэо Сима. Сняв чёрную шляпу, он по-японски учтиво, но сдержанно приветствовал Зубцова. Чуть ближе к инженеру, в проходе, сидел советский рабочий. Белозубой улыбкой на закопчённом заводском лице, он говорил Зубцову, что жизнь проста и удивительна. А по проходу между креслами навстречу инженеру с радостным лицом шла Маша, одетая в лёгкий летний сарафан.
У Зубцова быстрее забилось сердце, но внезапно на окна набежала тень. Посмотрев наружу, Зубцов с удивлением увидел, что маглев теперь мчится по высотной эстакаде. Высунувшись из окошка, он посмотрел вперёд и похолодел. В километре впереди эстакада обрывалась уродливой рваной раной покорёженной арматуры.
Зубцов хотел крикнуть, но у него пропал голос; хотел бежать к Маше, но у него отнялись ноги. Будто окаменев, он смотрел, как передние вагоны начинают срываться в пропасть. В бездну улетел изумлённый Хидэо Сима, держась за шляпу обеими руками; туда же сорвался советский рабочий с молотом в руках и горечью во взгляде. В чёрной пучине исчезла прекрасная Маша, так великолепно разбиравшаяся в электродинамике.