Блёклое осеннее солнце просочилось сквозь завесу низких серых облаков и залило улицу Д. мутным, болезненным светом. В лёгкой утренней дымке проступили резкие очертания панельных девятиэтажек, будто в недоумении сгрудившихся вокруг двух фигур, застывших на тротуаре перед домом номер 11. Одна из фигур, в застёгнутом на все пуговицы чёрном пальто, под которым обрисовывался внушительный живот, принадлежала председателю правления района П. Михаилу Геннадьевичу. Его спутник, вертлявый худой человечек в потёртой серой куртке и с блокнотом в руке, был секретарём правления Щукиным.
На тяжёлом лице Михаила Геннадьевича было написано недовольство.
— Значит, не вышел, — произнёс он мрачно и пожевал губами.
— Не вышел! — с поспешностью подтвердил Щукин. — Как 98 было третьего дня, так и осталось. Вот, извольте, у меня всё записано, — и он сунул под нос председателя свой блокнот.
— Да верю, верю, — с досадой отмахнулся Михаил Геннадьевич.
Минуту подумав, председатель принял решение:
— Идём к мерзавцу.
Дверной звонок дребезжащей трелью оповестил домочадцев раздолбая Иванова о приходе высоких гостей. Дверь открыла маленькая востроглазая женщина.
— Муж дома? — поинтересовался Щукин.
— Как не быть. В гостиной лежит, — пискнула она в ответ и спряталась на кухне.
Председатель и секретарь прошествовали в гостиную. Раздолбай Иванов лежал на разложенном диване. При виде вошедших он натянул плед по самые уши.
— И не просите, не выйду! — с вызовом объявил он из-под пледа.
— Как не выйдешь! — воскликнул Щукин. — Опомнись, голубчик! Такое ответственное дело тебе поручили. Кувалду новую выдали под расписку. Не работа, а удовольствие сплошное. Маши себе с вечера до утра, горя не знай. А ты…
— Нет! — ещё решительнее прокричал Иванов. — «Удовольствие», — передразнил он секретаря, — адская работа, вот оно что! Да и что вообще выдумали, окаянные, улицы портить! В других районах ямы латают, мы — новые долбаем! Уу… — что-то ещё сказал Иванов из-под пледа нелестное про гостей, но того они уже не разобрали.
— Иванов, ну ты знаешь, ты уж не заговаривайся, — строго сказал Михаил Геннадьевич. — Сам знаешь наше положение. Кто ж виноват, что в нашем районе асфальт такого качества! Если объявить, что у нас все ямы естественного происхождения, а мы с ними совладать не можем, что же люди подумают? Как же я переизберусь? Вот ты и нужен! Ты ночью долбаешь, мы поутру негодуем! А там и средства на борьбу с вредительством из центра выделят. Это ж твой родной район, брат, сознательней надо быть.
— Господи Иисусе! — завопил раздолбай с дивана. — Планы-то безумные откуда? Уже самому дорогу не перейти!
Тут только заметили гости торчащие из-под пледа ноги раздолбая Иванова. И если правая нога в дырявом носке была нога как нога, то левая грозила им большими неприятностями, ибо была по колено упакована в гипс. Лица председателя и секретаря помрачнели.
— Так что не выйду! — подытожил Иванов. — За прежние коврижки и не надейтесь.
— Эге… — переглянулись Щукин и Михаил Геннадьевич. — Так вот куда ветер дует, — и оба повеселели.
— Что ж, — важно произнёс председатель, — потерпел ты на службе, и ущерб мы тебе, конечно, возместим, да ещё надбавку в десять процентов получишь.
— И путёвку в Турцию, — раздалось из-под пледа.
— Путёвку?! — вскрикнул Щукин. — Ты, Иванов, меру знай-то!
Дело было в том, что секретарь уже сам давно имел прицел на летний отпуск в Анталье, да всё никак не мог себе его выхлопотать.
— А иначе сами долбайте, — стоял на своём Иванов.
Щукин уже готовился сказать что-то резкое, но со стороны раздался благодушный голос председателя:
— Будет тебе Турция, брат, но и ты меня порадуй тогда.
— Может, добавить к плану? — деловито поинтересовался раздолбай Иванов, впервые показавший раскрасневшееся лицо из-под пледа.
Михаил Геннадьевич стоял у окна и смотрел на улицу. В молочном свете перед его взором расстилался необыкновенный пейзаж. Вся улица Д. и прилегающая к ней улица Н. были испещрены круглыми аккуратными ямами, так что район П. напоминал то ли лунную поверхность в кратерах, то ли швейцарский сыр, который председатель ел за завтраком.
— Можно и добавить, — сказал он наконец.
С минуту в гостиной царило молчание. Раздолбай Иванов обдумывал, как бы ему теперь приспособиться долбать асфальт с больной ногой; мысли секретаря Щукина витали вокруг турецких курортов, куда он так хотел попасть и всё не попадал; а Михаил Геннадьевич, как и положено человеку на ответственном посту, думал о средствах из центра да о судьбах родины.